Заявление Герман написал в мае, на шестом году, и написал от руки, потому что печатать такие вещи ему казалось неправильным.
Цифры к тому моменту были следующие. Одиннадцать объектов. Двадцать три тысячи проданных квартир. Личный доход за пять лет и десять месяцев — восемьсот девяносто миллионов рублей, из которых шестьсот двадцать он не потратил никуда и держал на счетах, потому что покупать ему было нечего.
ГЕНЕРАЛЬНЫЙ читал заявление минуты две — дольше, чем читал что-либо на памяти Германа.
— Не понял, — сказал он. — Тебе мало?
— Мне достаточно.
— Так не бывает.
— Бывает, — сказал Герман. — Редко.
ГЕНЕРАЛЬНЫЙ отложил лист и сделал то, чего Герман от него не ожидал: снял очки, которые надевал только для документов, и посмотрел на него без всякой корпоративной оснастки — усталый человек шестидесяти пяти лет в чёрной водолазке, которую ему по-прежнему выбирал кто-то другой.
— Слушай, — сказал он. — А если город?
— В смысле?
— В прямом. У меня разговор идёт по агломерации: четыреста гектаров, свой район, школы, поликлиника, транспорт. Я тебя туда поставлю целиком. Не квартиры продавать — район собирать. Как люди будут жить, где ходить, где здороваться. Ты ж это умеешь.
И вот тут Герман почувствовал то, что впоследствии считал самым важным событием того года.
У него внутри отчётливо, физически, знакомым тёплым движением чуть впереди груди поднялось желание согласиться. Не из-за денег. Из-за задачи: четыреста гектаров, живые люди, среда, которую можно спроектировать так, чтобы им было хорошо, — и он уже видел, как именно, у него уже пошли конкретные решения по первому кварталу.
Он сидел и наблюдал за собственным прилежащим ядром, как наблюдают за знакомым животным.
— Нет, — сказал он.
— Почему?
— Потому что мне очень хочется, — сказал Герман. — Я пять лет учился замечать этот момент. Он у меня сейчас.
